> все издания > АиФ Суперзвёзды > 07 (109) > Михаил Ульянов. Народный артист

Михаил Ульянов. Народный артист

26 МАРТА не стало народного артиста Советского Союза Михаила Ульянова. Любимому актеру миллионов было 79 лет. Последнее время Михаил Александрович плохо себя чувствовал, но его уход стал для всех потрясением. Умер по-настоящему великий Артист.

«Суперзвезды» не раз встречались с Михаилом Александровичем. С ним у нас были особые отношения: главным художником приложений ИД «АиФ» является его дочь Елена, а поэтому отказа в интервью не было никогда. В канун сорокового дня со дня кончины великого артиста мы решили вернуться к нашим публикациям, героем которых становился Ульянов, вспомнить его высказывания, которые сегодня приобретают иной, какой-то более глубокий смысл…

ПАМЯТНИК ПРИ ЖИЗНИ

МИХАИЛ УЛЬЯНОВ сыграл десятки ролей в театре и кино. Среди его удач — и доброволец Кайтанов, и председатель колхоза Егор Трубников. Однако для миллионов зрителей Ульянов — прежде всего маршал Жуков. Доходит до того, что, когда смотришь кадры кинохроники, запечатлевшей подлинного Жукова, ловишь себя на мысли: «А что, похож на Ульянова, ничего не скажешь». Именно так — Жуков похож на Ульянова, а не наоборот.

В одном из городов России, когда возникла идея поставить Жукову памятник, местный скульптор не придумал ничего лучшего, чем лепить военачальника с… Михаила Ульянова. Так и стоит теперь на центральной площади бронзовый Ульянов, у подножия которого выбито золотом: «Великому полководцу Георгию Жукову».

— А что вы хотите, — вспоминал сам актер. — Я ведь играл Жукова почти четверть века. Он меня и на роль утвердил. Когда маршалу сказали, что будут снимать фильм о войне, в котором действует и он, Жуков спросил, кто будет его играть. «Артист Ульянов», — ответили ему. «А-а, Ульянов, знаю»,— согласился Георгий Константинович. Он ведь театрал был.

А вот лично встретиться с маршалом мне не довелось. Он тогда болел сильно, и я постеснялся его беспокоить. Надо было звонить, напоминать. Я не стал, хотя сегодня об этом очень жалею.

Но я был на похоронах Жукова. Гроб с телом маршала установили в Центральном доме армии. Шел проливной дождь. Но никто из пришедших проститься с Жуковым не обращал на это внимания. Очередь стояла огромнейшая! Я ехал в машине, и милиционеры, находившиеся в оцеплении, узнавали меня и пропускали.

— А вы знаете, что вам памятник поставили? Точнее, сам памятник Жукову, но лепили его с вас.

— Ни о чем подобном не слышал. Хотя уже привык к тому, что, приезжая за границу — в Аргентину или даже Китай, слышу: «О, Жуков приехал». Понятно, что маршал давно стал мне очень близким человеком. Много читаю о нем, расспрашиваю тех, кто был знаком с ним лично. Его дочери, например, рассказали мне, что в жизни Георгий Константинович был очень мягок и довольно раскрепощен. Когда Иван Козловский во время одного из своих выступлений на фронте, на котором присутствовал и Жуков, исполнил песню «Темная ночь», маршал заплакал. И не стеснялся своих слез.

— Что из того, что вы узнали о Жукове, удивило вас больше всего?

— Его обвиняют в жестокости, в том, что он не был политиком. Я тонкостей не знаю, хотя, казалось бы, знать должен все. Он был жестокий человек. Но ведь и время было такое. Каждое время рождает своих героев. Тому времени нужен был именно Жуков. Чтобы он в лоб брал Берлин. Что, не понимал, что миллионы потеряет? Понимал. Но все равно поступал именно так.

Мне рассказали одну историю. 1945 год, Жуков командует нашими войсками в Германии. И ему докладывают, что прилетает Булганин, которому только что присвоили звание маршала. Аэродром, садится самолет. Булганин выходит и видит, что вместо Жукова его встречает бледный капитан, который докладывает: «Товарищ Маршал Советского Союза, маршал Жуков просил передать, что штатских он принимает с 9 утра до 10». Тот озверел и на том же самолете улетел обратно.

Жуков мог себе это позволить. Но как его унижали! Его главным врагом был Берия, он хотел «съесть» маршала. И чтобы как-то обнажить Жукова, обезоружить его, забрасывал организованными письмами: «Где вы купили ковер персидский?» То есть его начали обвинять, что он нахапал себе богатства несусветного. И Жуков был вынужден объясняться. И это после белого коня на Параде Победы.

— А почему, кстати, Сталин доверил принимать парад именно Жукову?

— Есть легенда, что Сталин хотел сам принимать парад. Ночью в глубочайшей тайне на ипподроме, куда и муха не могла пролететь, он полез на коня. И упал. И тогда махнул рукой: «Пусть Жуков принимает!» По-моему, вполне правдоподобная история, в духе Сталина.

Иосиф Виссарионович ведь все понимал, он был трезвым человеком. Рубен Николаевич Симонов рассказывал, как однажды Сталин на просмотр фильма «Три мушкетера», музыку к которому написал композитор Покрас, живущий в Америке, позвал его брата. Тот сидел ни жив ни мертв, пока Сталин с Ворошиловым смотрели картину. После фильма Сталин, проходя мимо Покраса и попыхивая трубкой, обронил: «Ну что, трепещешь?» И тот упал в обморок.

— Михаил Александрович, а что у вас общего с Жуковым?

— Ничего. Жестокости и беспощадности во мне нет.

В АВГУСТЕ 46-ГО…

МИХАИЛ УЛЬЯНОВ был народным артистом не только согласно Указу Президиума Верховного Совета. Его действительно любили и уважали. Примером тому — следующая история.

Популярный фильм Дмитрия Астрахана «Все будет хорошо» снимали в старом питерском доме, большинство жителей которого были законченными алкоголиками. Присутствие съемочной группы волновало выпивох меньше всего — возлияния продолжались и днем и ночью. И лишь единственный раз вечно веселая компания воздержалась от выпивки — в день, когда на съемки приехал исполнитель одной из главных ролей Михаил Ульянов. Ради любимого артиста жители коммуналок скинулись и купили то, на что в другое время потратить деньги было для них равносильно просмотру балета «Щелкунчик», — огромный букет цветов. А затем подошли к режиссеру и спросили: «Нам бы это… ну, к Ульянову на секундочку. Можно, а?»

В детстве об актерской профессии Михаил Ульянов, как это часто водится, и не мечтал. В небольшом сибирском городке Тара, где он рос, и театра-то своего не было. Так что лет до пятнадцати мыслей о театре даже не возникало. А потом… Потом в Тару приехал на гастроли тобольский театр, побывав на спектаклях которого, Ульянов подумал: «Может, стоит попробовать?» Тем более что кое-какой опыт у молодого человека уже имелся: вместе с друзьями Михаил участвовал в художественной самодеятельности, играя в школьных постановках то губернатора в «Русских женщинах» Некрасова, то отца Варлаама в пушкинском «Борисе Годунове».

Но началась война. Ульянов, как рожденный в 1927 году, не подлежал призыву на фронт. В городок Тара был эвакуирован львовский Театр им. Заньковецкой, режиссер которого Евгений Просветов и посоветовал Михаилу поступить в омскую театральную студию. «Стопроцентной гарантии, что вас туда примут, я не даю. Но попытаться стоит», — сказал он шестнадцатилетнему юноше.

— Особого стремления в актеры у меня не было, — рассказывал Михаил Александрович.- Люди этой профессии казались мне чуть ли не иноземцами. Во время войны мама посылала меня на рынок, где я торговал морковкой. И когда за покупками приходили находящиеся в эвакуации артисты, они выделялись из обычной толпы и внешне, и даже одеждой, которая, как и у всех, была штопаная-перештопаная, но я этого не замечал. И вот я решился поехать в Омск. Во что бы то ни стало на сцену я не стремился. Поэтому, видимо, и решился уехать из дома, так как вопрос «поступлю — не поступлю» не был для меня судьбоносным. Когда мать услышала о моих планах, то спокойно сказала: «Если ты так решил, я мешать не буду».

Отучившись несколько лет в Омске, Ульянов решил попробовать себя в Москве. В августе 1946 года с небольшим чемоданом он приехал в столицу. Первым делом отправился искать студию Алексея Дикого, в которую хотел поступить. Не потому, что мечтал учиться именно у этого актера. Просто это была единственная студия в Москве, о которой Ульянов слышал. Но оказалось, что ее давно не существует. В растерянности молодой артист попытался поступить в Театральное училище им. Щепкина, но прошел только два тура. Бросился поступать в студию при МХАТе — та же история.

Полностью отчаявшись, Михаил брел по Арбату и неожиданно нос к  носу столкнулся со знакомым парнем, который тоже приехал из Омска. Он-то и посоветовал будущему художественному руководителю Театра им. Вахтангова попробовать свои силы в Театральном училище при Вахтанговском театре, о котором молодой человек тогда и понятия не имел. Роман с театром начался: Ульянов был принят и более полувека выходил на сцену Вахтанговского.

Первой серьезной работой молодого артиста стала роль Кирова в спектакле «Крепость на Волге». В Москве представления прошли удачно, и было принято решение показать спектакль в Ленинграде — городе, которым Киров руководил в 30-е годы и где его почитали и любили.

— Меня вызвал директор театра и сказал, что необходимо подумать о гриме, — вспоминал актер. — «Киров должен быть как настоящий. Ты выходишь, а по залу прокатывается: «Похож!» А дальше уж само пойдет», — говорил он. Однако гример «Ленфильма» работать со мной отказался. Я действительно был совсем не похож на своего героя — тощий после голодного студенчества, шея мальчишеская, длинная. Но главное — лицо: лоб, скулы, подбородок ну никак не тянули на кировские. Тогда мы обратились к гримеру с телевидения, и тот согласился. Из пропитанных специальным клеем слоев ваты он нарастил мне «мясо»: скулы, щеки, лоб. В конечном счете я был похож на бурундука из папье-маше: круглые щечки, запрятанные в них глазки.

И вот мой выход на сцену. И вдруг все мои наклейки отходят от лица в разные стороны и встают в виде больших ушей. Я не провалился на месте, наверное, лишь благодаря своим сибирским нервам. За кулисами директор, говоря очень неинтеллигентные слова, сорвал с меня все эти бурундучины, отчего и мой следующий выход, судя по всему, произвел эффект: вместо полнощекого человека, покинувшего сцену несколько минут назад, изумленному залу явился пусть такой же сильный духом, но с изможденным лицом юноша.

Потом в ленинградской газете я прочитал рецензию, где говорилось, что М. Ульянову по причине его молодости еще не все удается в роли такого масштаба.

О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ

ЛЕТ несколько назад в одной из газет я прочитал слова Михаила Александровича, обращенные к журналисту: «Вы что думаете, я за прожитые годы каяться буду? Не дождетесь. Каяться надо, если бы я лгал. А я не лгал». А от него ведь действительно многие ждали покаяния. Как же — и членом ЦК партии был, и на съездах заседал, и звание Героя Социалистического Труда имеет. Все вроде так. Вот только каяться-то в чем? В том, что всегда был любим и востребован?

— Ностальгия по тому времени у вас есть?

— Есть, конечно. И не только у меня. Она от испуга. Мы же жили подпольной жизнью — мясо подпольно по знакомству получали и разговаривали подпольно. Тогда ведь была система кухонных разговоров, все было втайне.

Мне тут один актер сказал недавно: «Слушай, как скучно в театре жить стало. Ни партсобрания нет, ни товарищеского суда. Поговорить негде». Раньше действительно такие громы-молнии метали, такие крики. Сейчас никто не кричит. Шипят в основном.

— А себе цену вы знаете, Михаил Александрович?

— Знаю. Должен сказать, что оцениваю себя не на пять с плюсом. Я же живой человек, у меня много недостатков.

— Войну часто вспоминаете?

— Часто. Война обошлась нам настолько дорого, что через поколения память о ней все-таки теплится. Эти воспоминания, эта боль… У нас ведь погибло больше, чем у кого-либо. Воевали с желанием победить любой ценой. Вплоть до приказа номер 227, более известного как «Ни шагу назад». Раны слишком глубокие у народа, они долго зарастают. Но, к сожалению, появляется и другая тенденция. Что, мол, война, да когда это было… Все подвергается сомнению. Мол, и победили-то мы благодаря американцам.

Но это не так. Мы бы все равно разбили немца, пусть и где-нибудь под Уралом. Обидно, что нация, потерявшая пять поколений — тех, кто родился с 22-го по 27-й год, которые были вмощены в дороги войны, может так говорить. Я несколько лет назад был участником встречи рожденных в 27-м году. На этом году прекратили призыв на войну. И кое-что от этого года осталось. А если попятиться назад — 22–25-е годы — никого нет. Ужас. И самое страшное, что помнить об этом не хотят молодые люди. Причем не хотят подчеркнуто.

А это же наука жизни. Режиссер Павел Хомский рассказал, как их заставляли рыть окопы, а они филонили. Старшина матом орал, а они, молодые солдаты, препирались. А потом танки немецкие прорвались и начали утюжить их, втаптывая в землю тех, кто не вырыл окопы. И живы остались те, кто послушал старшину. Такие простые вроде бы и в то же время жуткие вещи иногда помогают лучше понять жизнь.

Говорят, мол, не надо тратить столько денег на празднование 60-летия Победы, лучше раздать их пенсионерам. Может, и лучше. Но молодежи надо рассказывать об этом. Говорить о том, что есть такое место, которое называется Родина. Место, где ты должен быть. Мы народ-то такой — либо распахнем все на свете, либо задушим за копейку. Если мы забудем о страшных годах войны — это будет непоправимо. Нельзя этого допустить. «Патриотизм» — слово пусть корявое и сучкастое, но очень важное. Надо чтить свои корни. Заметьте, как тянутся сюда дворяне-эмигранты. Старые, больные, а едут в Россию. Потому что «Родина» не просто понятие, что-то в этом есть. Нельзя все время жить по принципу «дай-дай». Когда же отдавать-то будешь?

У нас действительно сейчас нет ни героев, ни лидеров. То, что было дано судьбой нашему Отечеству, с его рабской психологией, рабским трудом в колхозах… Нас ведь все время заставляли сопротивляться самим себе, все было через муку, через кровь, через предательство. Но на этих противоречиях рождался патриотизм. Да, кого-то заставляли работать, но ведь многие и сами работали честно. На этом и взращивались такие особи, как мой Кайтанов из «Добровольцев». Они верили в то, что делают, и беззаветно отдавали свою жизнь. А сейчас говорят: «Хе-хе, да ладно вам, ничего этого не было». Ничего не «хе-хе», все было честно и искренно.

А когда прежние устои рухнули, оказалось, что ничего не осталось. Кроме одного: «Ну тогда, ребята, хватай». И начинаются киргизские погромы. У нас нет общества. За кого держаться-то? Хотя жизнь идет, все вроде живем… Патриотизм глохнет, потому что нас слишком много раз обманывали.

Раньше патриотизм рождался поначалу из страха. Пугали-пугали человека, а потом он начинал верить. Неслучайно же поговорка есть «не за страх, а за совесть». Не рецепт ли это для сегодняшнего дня, думают некоторые. Мол, пусть вначале появится страх, а потом, глядишь, и совесть родится. Так вот я скажу — упаси боже. Раньше страх наводили ради власти. Все перегнать хотели Америку. А дома в это время ничего не имели. Спортсмен побеждал на Олимпиаде, а домой возвращался  — и ему жить было негде. Хоть сто миллионов заработай, а в свой карман ничего не получишь.

Я помню, в нескольких фильмах в ГДР снимался. Возвращался в Москву — и все деньги у меня отбирали. Говорили, так положено. Все происходило не по душе, все через силу. Обидно мне было? А как же! Иду по тамошним магазинам, а купить ничего не могу. Надо было повернуться направо, я поворачивался. Налево надо — налево поворачивался. И в конце концов, как и все советские граждане, нашел какой-то ритм, пристроился. Сейчас все вроде изменилось. Только вместо законности появилась анархия. Страну-то собрать не могут, сил нет. Все вразнотык. Спросите: что делать? Собирать! Потихоньку, постепенно, но собирать!

Нет лидера у нас, вот в чем беда. Путин? Он, конечно, лидер. Но поставлен в тяжелейшее положение. С одной стороны, нельзя перегибать палку. А с другой стороны, из-за недожатой палки вся телега разваливается. Снова много стали говорить о Сталине, сериалы о нем клепают, памятники ставят. Люди устали от бессилия. А при нем вроде был порядок. Но ведь были и лагеря. Все было построено на страхе, который по-прежнему в нас сидит. Не дай бог найдется подобный ему человек и народ тут же пойдет за ним. Это в наших генах. Сейчас уже можно наблюдать, как люди предпочитают позицию: «А лучше я промолчу».

В последние годы я дал себе слово не лезть в политику. Я ведь одно время был довольно шустрый, до члена ЦК партии дорос. Перед самым закатом этого дела. Поверил Горбачеву, в перестройку. А потом вдруг увидел, что все не так. Почему, если я знаю, что дважды два четыре, меня пытаются заставить верить, что получается пять? И я махнул рукой и решил заниматься своей профессией. Сказал себе: «Шалишь! Больше никуда ходить не буду». Хотя нас сегодня не особо и приглашают куда. Мы же жили другой жизнью. Правда, при этом успевали жить. А сейчас молодежь все время тратит только на зарабатывание денег. Те времена — ужасные и прекрасные — не вернутся. Вырастет новое поколение. Что его ждет? Над нами же Китай навис. А что мы можем сделать? Ничего. Я только что вернулся оттуда. Потрясает страна. При той нищете, которая там существует одновременно с техническими достижениями.

— Может, нам на Китай надо равняться?

— Не получится. Плохо работаем. Менталитет у нас такой. Китайцы тоже много разных дел творят, но все-таки подчиняются закону. Или возьмите Америку, которая вся такая свободная. Попробуй только там сделать то, что запрещено законом! А наш же мужик тут же спросит: «А почаму?!» И вдолби ему в башку, что нельзя творить только то, что хочется. Порою надо делать и то, что надо. Русского человека есть за что ругать — и за лень, и за водку. Но уж слишком много мы его ругаем.

Русскому мужику не дают самостоятельно решать, как жить, все время по рукам ударяют. Я играл в спектакле про Разина по повести Шукшина «Я пришел дать вам волю». Много читал о Разине. Он, конечно, разбойник был и бандит. Но хотел дать волю. А простой народ тогда жил, как скот, — хозяин мог его убить, продать. И вдруг пришел какой-то Стенька Разин, который захотел освободить его. Про Разина ведь 50 с лишним народных песен написано. А про Пугачева нет, про Петра Первого нет. Народ ведь не такой дурак, как почему-то принято думать. Он видит, кто хочет ему добра, а кто нет. У нас очень талантливый народ. Заметьте, ведь эти, как их, хакеры — взломщики Интернета, появились именно у нас. Так объегорить, как наши умеют, никто не может. Так что должен, должен быть оптимизм. Не может такое государство, как Россия, погибнуть. Хотя оторопь ночью иногда и берет…

ТРИ ВОПРОСА О САМОМ ГЛАВНОМ

О СУДЬБЕ

— Я ВООБЩЕ думаю, что есть судьба человеческая, есть предначертание. От кого все зависит, как и каким способом все происходит — я не ведаю. Но почему складывается так, а не иначе? Я верю в предначертание. Конечно, понимаю, что человек — кузнец своего счастья. Но до какого-то предела. Дальше ковать не получается, потому что куют за тебя и тобой.

О СПРАВЕДЛИВОСТИ

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ существует тогда, когда ты можешь сделать все, что хочешь, никого при этом не задевая. Ты живешь, не мешая другим. А когда человек начинает тянуть одеяло на себя… Сергей Аполлинариевич Герасимов, когда ставил у нас спектакль, любил приговаривать: «Не надо тянуть на себя одеяло». А в чем был смысл его слов? Живет себе большая китайская семья, где есть одно одеяло на всех. Один потянул — другого оголил. Не тяни на себя! Но человек не может остановиться. А справедливость заключается в том, чтобы не тянуть на себя одеяло. Все сложно…

ОБ ОШИБКАХ ПРОШЛОГО

— КОГДА молодежь говорит, что мы неправильно жили, я не обижаюсь. Потому что они правы. Ошибка лишь в том, что эти молодые в тех условиях вообще бы не выжили. Они бы сразу напоролись на вилы, и этим бы все и закончилось. Мы водку пили, а они носятся деньги зарабатывают. Они ведь счастья-то мало видят. Нет, мы весело жили: 120 рублей получил — и гуляй. А эти сейчас бегают, как зайцы, а все равно ничего не успевают.

Игорь ИЗГАРШЕВ

Фото ИТАР-ТАСС, РИА "НОВОСТИ", О. ДЬЯЧЕНКО, С. ИВАНОВА, В. ХРИСТОФОРОВА

, "Добровольцы", "Стучись в любую дверь", "Позови меня в даль светлую", "Человек с ружьем", "Освобождение", "Бег", "Частная жизнь", "Председатель", "Родина" не просто понятие, что-то в этом есть, "Патриотизм" - слово пусть корявое и сучкастое, но очень важное, С Юлией Борисовой, С дочерью Еленой, Не может такое государство, как Россия, погибнуть, , 29 марта Россия простилась с великим Артистом,